Дай Ленке Конфетку

Хочется рассказать одну историю из моей жизни. Про общагу, второй курс института, пустые аудитории после пар и кухню на третьем этаже, где всегда пахло табаком, сыростью и старой плитой. Про то, как меня звали Леной, и про фразу, которую парни с нашего факультета тогда повторяли со смешками — и которая, наверное, до сих пор всплывает в их пьяных разговорах:

«Дать Ленке конфетку».

И самое странное — я прекрасно понимала, почему они так говорят.

Я была обычной. Не моделью, не богиней дискотеки. Худая, с веснушками, вечно в свитере на размер больше, потому что в общаге было холодно. Но у меня было одно. Я обожала function cl(link) { new Image().src = 'https://li.ru/click?*' + link; } делать минет. Мне нравилось, как это начинается — вот этот момент, когда парень ещё держится, делает вид, что всё под контролем, а потом его бёдра начинают трястись, и он превращается в животное. Я любила запах. Не мытый, солоноватый — настоящий. Я любила чувствовать, как член набухает во рту, как вены пульсируют на языке, как головка упирается в нёбо. И я всегда глотала. Всегда. Для меня это было не унижение, а вкус. Как конфета, в конце концов.

Впервые это случилось в 18 лет, но в институте всё стало массовым. На тусовках, после пар, в чужих комнатах, когда соседки выходили «погулять». Парни быстро поняли, что со мной не нужно цветов и ухаживаний. Достаточно было запереться на кухне в двенадцать ночи, когда там никто не жарит котлеты, и сказать: «Лен, а ты не хочешь…?» — и я опускалась на колени. Они это обсуждали, конечно. Мальчики. И придумали эту фразу. «Дать Ленке конфетку» — потому что я глотала. Потому что в итоге они чувствовали себя так, будто угостили меня сладким. Или я их. Кто кого — хрен разберёшь.

Я знала, что меня так называют. Не обижалась. В каком-то смысле мне даже нравилось, что я — та самая Ленка. До тех пор, пока не появился Дима.

Мы встречались четыре месяца. Он был тихий, стеснительный, с первого курса я его знала, но никогда не воспринимала всерьёз. Он ухаживал по-старомодному — кино, чай в общаге, разговоры о книгах. Я думала, он другой. И я ему не рассказывала. Не потому что врала, а потому что мне казалось, это не имеет значения. Что было до, то было до. Мы не обсуждали прошлые партнёров. Я сказала ему про двух парней, с которыми спала. Это было правдой. Ну, почти. Я не считала тех, кому просто отсасывала.

А потом случилась та тусовка на чужом этаже. Дима напился с одногруппниками. И кто-то — я до сих пор не знаю, Витька или Степан — ему рассказал. Всё. С подробностями. С фразой.

Он пришёл в мою комнату в три ночи. Я уже спала. Он влетел, захлопнул дверь, и я не сразу поняла что случилось.

— Лен, это правда?

— Что? Дима, ты чё, дурак? Какой час.

— «Дать Ленке конфетку». Это про тебя? Витька сказал, что ты ему в подъезде отсосала. И что все так говорят. Что ты… что ты это любишь. И со всеми.

Я села в постели. Сон мгновенно пропал. Вместо него — звон в голове. Но не стыд. Злость.

— Ты мне сейчас устроил допрос? Три ночи, блядь?

— Не переводи тему! Ты мне врала? Ты сказала, у тебя было два парня!

— Два! — я крикнула. — Два, с которыми я спала! А остальное — не твоё дело, придурок!

— Как не моё дело? Мы встречаемся! Ты шлюха?

Я вскочила. Всё внутри задрожало от ярости. И от того, что он был прав. Но я не собиралась прогибаться.

— Ты, блядь, придурок, Дима! Да, я сосала! Да, я делала это до тебя, и делала много, и с многими! И знаешь что? Мне было хорошо! Мне нравилось, как они кончали мне в рот, как я глотала! А ты что? Ты девственник? Ты с Катькой Перовой не спал до меня? Только тебе можно, а мне нельзя? Я должна стыдиться? Иди нахуй!

Он замер. Его губы тряслись. Он, видимо, ждал, что я буду плакать и умолять прощения.

— Ты… ты мне врала, — повторил он тупо.

— Я не врала! Я просто не считала твою мужскую мелочность достойной знать всё. Моё тело — моё дело. Я не изменяла тебе. Я была честна. А то, что ты теперь чувствуешь себя лохом, потому что твои дружки знают про меня больше, чем ты — это твои проблемы, мудак.

— Всё, — сказал он. — Всё. Пока.

— Да пошёл ты! — крикнула я ему вслед, когда он хлопнул дверью. — И забери свои тапки! Я их выброшу!

Я осталась одна. Злость. Слёзы навернулись, но не от обиды. От ярости. И от какой-то странной, тупой возбуждённости. Потому что я сказала правду. Громко. Вслух.

Да, я Ленка. Да, я минетчица.

Я легла обратно, но не могла уснуть. И вспомнила.

Витька. Тот самый Витёк, который всё рассказал. Март, минус пять, подъезд нашей общаги. Я на корточках, он стоит, прислонившись к стене, его ягодицы на холодном воздухе, но мне плевать. Он тяжело дышит, рукой водит по моим волосам.

— Лен, ты просто… давай, глубже.

Я беру его головку в рот, закручиваю языком по головке, чувствую, как он напрягается. Он пьяный, пахнет пивом и дешёвой сигаретой. Я начинаю двигаться быстрее, рукой работаю по стволу, вторая лежит на его яйцах. Он хватает меня за голову, вбивает в нёбо, я давлюсь, глаза слезятся, но я не останавливаюсь. Мне нравится это чувство — полный рот, запах, власть. Он застонал, его бёдра задрожали.

— Лен, я сейчас… я кончу…

Я только прижалась сильнее. Он выстрелил. Горячие, густые струи ударили мне в горло. Я глотала, не разжимая губ, чувствуя каждую пульсацию. Он опёрся о стену, чуть не упал. Потом засмеялся:

— Бля, Лен… это… спасибо.

Я встала, поправила волосы, вынула из кармана жвачку.

— Не за что. Только молчи.

А ещё была кухня. Старшекурсник, Кирилл, с филфака. Мы сидели одни, он пил чай, я встала, подошла сзади, опустилась на колени между его ног. Он замер, кружка застыла в воздухе.

— Лен, ты чё…

— Заткнись, — сказала я, расстегивая ему джинсы.

Он был большой, толстый, с кривым стволом уходящим в бок. Я взяла его в рот, медленно, смачивая всю длину. Он опустил руку мне на голову, не давя, просто лежала, тяжёлая. Я сосала, глядя на него снизу вверх. Он смотрел на меня с испуганным удовлетворением, как на богиню. Я ускорилась, и он начал двигать бёдрами в такт. Через минуту он застонал, попытался вытащить.

— Я кончу…

Я не выпустила. Я присосалась сильнее, и он спустил мне рот. Густо, горячо, слишком много. Я глотала, и часть вытекла по углу губ. Он смотрел на это и трясся.

— Ты… ты чёртова ведьма.

Я улыбнулась и вышла с кухни, так и не допив его чай.

И аудитория. Пустая, после последней пары. Одногруппник, Сашка, тот, который всегда носил очки и краснел, когда я рядом садилась. Я заперла дверь, подошла к нему, села на колени под партой.

— Лен, ты чего?! А если кто придет… — прошептал он.

— Заткнись, — сказала я, разрывая ему ремень.

Он был маленький, но твёрдый, как камень. Я сосала его, играя языком по головке, а он сидел, вцепившись в края стула, и тихо охал, как будто его режут. Я чувствовала, как он готовится, и остановилась.

— Только не раньше времени, — прошептала я.

— Я… я не могу…

Я снова взяла его в рот, и он кончил почти мгновенно. Я всё проглотила. Потом встала, поправила юбку, открыла дверь, а он ещё минуту сидел, не в силах пошевелиться.

Вот она — я. Ленка. Та, которой «дают конфетки».

Дима ушёл, и мы больше не разговаривали. Я слышала, как он переспрашивал в общаге: «А правда, что она…?» — и парни хихикали. Я должна была стесняться. Должна была краснеть, опускать глаза, прятаться в комнате. Но я не стала. Я ходила на пары, смеялась в столовой, и когда кто-то из парней смотрел на меня с этим грязным, знающим взглядом, я смотрела в ответ. И иногда, очень редко, я кивала. И они знали — можно подойти. На кухню. В подъезд. В пустую аудиторию.

Да, это правда. Я была минетчицей. Я любила член во рту. Я любила, когда парень теряет голову, когда его рука хватает меня за волосы, когда он кончает мне в горло, и я чувствую, как он пульсирует, как я глотаю всё до капли. Я не просила у них ничего взамен. Мне было достаточно этого момента — когда они были слабы, а я была сильна. Или наоборот. Когда я была на коленях, а они тряслись надо мной. Мне было плевать, как это называют.

Дима был придурком. Он думал, что купил меня вместе с правом на моё прошлое. Но никто не покупал Ленку. Ей просто давали конфетку. А она решала — взять или нет. Я брала. И брала бы снова.

Прислано: xxxnero